Автор Наш корр. 
Сяду я, бывалоча, у плетня, юбку подберу — жара на Дону такая, что мухи на лету плавятся, а воздух густой, хоть на хлеб его намазывай. Гляжу: катится мой постоялец, Вадим Андреич. Из этих он, из «умных» — в очках с золотой дужкой, а в руках спиннинг такой длины, будто он кита в нашем Дону загарпунить собрался.
«Хозяйка! — кричит, а сам красный, как бурак в борще. — Сегодня я вас ужином баловать буду. По-нашему, по-мужски!»
Я только вздохнула. Знаем мы это «по-мужски». Это значит, я полдня буду чешую из волос выковыривать, а он в это время будет на веранде коньяк дегустировать и про судьбу отечества гутарить. Но гость — дело святое, нехай тешится.
К вечеру приплёлся. В ведре что-то плещется, но тихо так, деликатно. Заглядываю, а там ерши. Мелкие, сопливые и колючие, как характер любой свекрови. Штук тридцать «королей Дона».
«Это, Вадим Андреич, не улов, — говорю я ласково. — Это биологическое оружие. Вы их как чистить собираетесь? В химзащите?»
А он губу закусил: «Ёрш — это основа основ! Без него бульон просто теплая вода с луком». И ведь не поспоришь, грамотный попался. Только вот одно дело про уху в интернетах читать, а другое — этого гада в руках держать.
Начал он их «брить». Взял мой лучший нож, которым я только помидорчики прозрачными ломтиками режу. Через пять минут из кухни донеслось такое, что даже кочет на базе замолчал и ушёл в крапиву от греха подальше.
Захожу. Картина маслом: Вадим Андреич стоит, палец в рот засунул (укололся-таки, сердешный), нож в стороне, а ерши, кажется, над ним смеются. По всей кухне этот специфический речной аромат и слизь, на которой можно в Сочи уехать, не выходя из дома.
«Значит так, «рыболов- спортсмен», — говорю я, отстраняя его от плиты. — Ерша, чтоб ты знал, не бреют. Его, заразу, в марлю заворачивают и целиком варят. Он весь сок отдаёт, а потом ты его со всеми его колючками в мусор. А в эту наваристую юшку уже нормальную рыбу кладут.»
Но «нормальной» рыбы у нас не было. Вадим Андреич все силы на колючки потратил. Пришлось варить «моно-уху».
Запах пошёл — с ума сойти. Сладкий, густой, с дымком (я щепку фруктовую втихую подкинула). Столичный гость сидит на лавке, палец забинтован, лицо торжественное.
«Ну, — говорит, зачерпывая первую ложку, — чувствуете, Владимирна? Это же дух свободы! Это же чистый смак!»
Я промолчала, что в этом «смаке» ёще пара моих седых волос и литр валерьянки, которую я выпила, глядя на его кулинарные подвиги. Но уха вышла — огонь. Такая, что ложка стоит, а губы потом слипаются, как после поцелуя с пасечником.
Ели мы молча. Только сверчки в траве надрывались да старое дерево веранды скрипело, поддакивая каждому глотку. Вадим Андреич после второй стопки совсем оттаял, очки снял и стал похож на обычного человека, а не на кандидата всяческих наук.
«Вот почему, — спрашивает, — у нас в Москве в ресторанах так не получается? И рыба дорогая, и повара в колпаках…»
А я ему: «Дак там души нет, Андреич. И ерша колючего, который тебе палец проткнул. Уха — она ведь как жизнь: пока не уколешься, сладости не почувствуешь».
Уехал он через неделю. Подарил мне спиннинг этот свой дурацкий. Сказал: «Ловите, Владимирна, лещей. А я за ершами только к вам.»
Мораль: если гость предлагает сварить уху — соглашайтесь. Но заранее спрячьте хорошие ножи и проверьте запасы бинтов в аптечке. Вкус победы всегда замешан на паре колючих шипов.
Казачка у плетня
О. Суходольская