…«Он  жил  как  писал  и  писал  как жил»

Кто лучше всех может написать о Калинине – писателе?  Только поэт. Вниманию читателей газеты «Звезда Придонья» предлагается вступительная статья «Река судьбы» к собранию сочинений Анатолия Вениаминовича Калинина. Поэта, члена союза писателей России, редактора литературного журнала «Дон», верного друга семьи Калининых Виктора Сергеевича Петрова.

Военная журналистика определила дальнейшую судьбу писателя, после войны  выбравшего местом своего жительства хутор Пухляковский.  Он уединился от столичной и городской суеты, их быстротечности. Хотелось взглянуть на жизнь другими глазами, глазами человека, видевшего смерть и разрушения и знавшего цену миру. Писателю было что сказать своим читателям.  Эхо войны как нравственный критерий будет звучать во всех его будущих произведениях.

…Много чего довелось повидать и испытать Анатолию Калинину к своим тридцати годам. Калинин едва ли не с детства поверил в силу Слова, и эта вера вела его по кругу совести и долга.

Тогда, в первый послевоенный год, был сделан главный выбор. Несчётное число корреспондентских и житейских путей-дорог привели к давно желаемому берегу.

Хутор Пухляковский – обетованная земля. Отныне Анатолий Калинин и Дон всегда нераздельны. Эта река стала рекой его судьбы.

Что биографические данные для писателя? Это внешнее, куда важнее работа души. Калинин удивительным образом сочетал в себе слиянность с окружающим миром, когда тот постигаем во всех своих светлых и тёмных проявлениях, и бессонное затворничество над рукописью, чьи страницы сочетают мысль и образ.

Прологом почти всех его произведений было что-то реальное, порой даже малозаметное: произошедший случай, обронённое слово, запоминающаяся деталь… Это хранилось в памяти, и в урочный час возникало необъяснимое состояние, начинало работать творческое воображение.

Такое с ним случалось всегда: реальность вела к вымыслу. Сотворяемый мир населялся людьми и похожими, и не похожими на тех, кого довелось встретить, узнать, кто также знал и его. Порой хватало лишь внешнего толчка, чтобы возникло под пером то, чего не было, но что могло быть. И что уже потом отпечатывалось в читательском сознании как существовавшее или существующее на свете.

На фронте Калинин знавал одного разведчика-цыгана, причём отдалённо, никак не пересекаясь с ним. Потом, уже в Пухляковском, осела на недолго и колобродила шебутная цыганская семья. Вроде бы даже кого-то звали Будулаем… Всё! Больше никакого фактического материала не потребовалось писателю для создания знаменитого романа.

Дорожная карта Будулая стала символом чести и совести. Эти, увы, забываемые ныне понятия, роднимые с заповедями, ведут героя романа кругами прошлого, настоящего, да и будущего. Правда Будулая – правда Калинина, поверяемая фронтовым братством. Лгать нельзя ни ближним, ни самому себе.

Если относить сказанное к Анатолию Калинину, то, пожалуй, во всей русской литературе последнего времени другого такого писателя, совместившего удивительным образом свою жизнь и творчество, вряд ли найти. Речь о том, что он жил как писал и писал как жил.

Принято суетно полагать: творческий процесс – неуправляемый процесс. А ведь ещё Александр Сергеевич разве не указывал на гармонию? Так вот, Калинин гармоничен во всех своих деяниях, что достаточно проявлено в самих произведениях – от романов до стихотворения на восемь строк.

Да и житейский уклад был сообразен главному занятию хозяина хуторской усадьбы на донском берегу. Калинин своими руками делал по её устройству всё то, что даже присниться не могло иному заезжему столичному коллеге по перу. И если спасал умирающие корни винограда, то сам же умел сформировать для его выращивания знаменитую «донскую чашу». Тогда солнцем напитывается каждая ягода, и урожайные корзины неподъёмны.

Когда Калинин описывает житьё-бытьё писателя Михайлова (повесть «Суровое поле»), то не лукавит. В ту пору, действительно, и самому Анатолию Вениаминовичу приходилось быть защитником «униженных и оскорблённых». Его авторитет помогал хуторянам в трудных обстоятельствах. Да и потом, депутатствуя долгие годы, писатель был главной властью в округе.

Всякое случалось. Когда страна накренилась и пошла под откос, Калинин тяжело переживал трагичность происходившего. Но был неуступчив в своей вере. Его травили вслед за Шолоховым. Помню, при попиравшей святыни гласности пытались «захлопать» на трибуне в Кремле во время писательского съезда, но, как потом сам же он и шутил, «усидел казак в седле».

Тайна писательского ремесла? Она имеет место быть – никем не разгаданная. Можно только попытаться приблизиться к ней. Сотворённые в мезонине калининского дома книги являют собой всего лишь завершение той невидимой работы, что шла денно и нощно в душе писателя. И когда на любом снимке Калинина отмечаешь его глаза, то понятно: он и прилюдно думает о своём, хотя вроде бы здесь, с нами. Таков дар свыше, Божья отметина.

Хотите постичь писательскую сущность Анатолия Калинина? Читайте написанное, благо его книги издаются и по сию пору. Выходящее на Дону к 100-летию писателя собрание сочинений в 11-ти томах со вступительной статьёй автора этих строк прекрасный тому пример.

Калинин принадлежит к типу творцов высшего порядка, когда произведения создаются на основе образного мышления. Такой писатель не рассказывает, а показывает явленное ему, возможно, и свыше. Создаётся иной мир, но этот мир не параллельный существующему, а совмещаемый с ним. И бывает он порой даже убедительней реальности – такова сила творческого устремления художника.

Не примером ли образцы русской классики? А ведь именно здесь истоки таланта Анатолия Калинина, ведь литературно он образовывался не в учебных заведениях. Писателем сделал себя сам, причём это «деланье» продолжалось всегда, продолжалось до последней точки.

Калинин жил и творил в стороне от литературного шума столиц. Но его голос с хутора у Дона был ещё как слышен! Миллионные тиражи центральных газет, софроновского «Огонька», «Роман-газеты» разносили слово писателя по всей стране. А любимые народные экранизации! Затихали улицы, когда показывали Будулая. И мальчишки играли в него, стегая асфальт самодельным кнутом…

Поражал не просто интерес Калинина, а понимание предмета, что бы там ни обсуждалось с глазу на глаз или прилюдно. Эта черта семейная, от родителей-учителей, от кровно близкого окружения. Газетные же университеты и развили её, и определили на будущее как крайне важную для писателя.

Да, он повествовал о земном, его герои – вот они: были рядом – живые во плоти, искали лучшей доли, любя и страдая… Но почему же так хочется сопереживать им, представлять себя на их месте и с высоты угадываемых судеб подсказать, помочь хотя бы в малости? Ответ в том, что герои одухотворяемы особенностью писательского таланта.

Речь о некой надмирнос-ти, может быть, даже праведности Анатолия Калинина. Это отмечается в той или иной степени всеми. Откуда такое? Да не потому ли, что свою душу он питал и музыкой сфер? В этом смысле прекрасно знал русскую литературу – и классику, и современность, не просто интересовался, но и вникал в суть.

Его прочтение «Тихого Дона» под стать творчеству самого Шолохова. Преклонялся перед Чеховым, что так заметно в статье, где Антон Павлович предстаёт не хрестоматийным, а живым.

Чувства добрые – их пробуждал Анатолий Калинин. И вела его не только русская классическая литература. А музыка, живопись?.. Они были постигаемы им до такой степени, что, не умещаясь в душе, выплёскивались образным строем на страницы книг. А «Гремите, колокола!» так и вовсе поэма о музыке, о любви… И теперь уже реквием прославленному пианисту Вану Клиберну, этому русскому американцу…

Хотел же Анатолий Вениаминович, чтобы хуторской берег под буграми всё больше приспосабливался к обновляемой жизни. И если бы не Калинин, кто знает, сколько бы здесь осталось в живых казачьих куреней с той поры, когда пос-ле круговерти фронтов он по-мелеховски потянулся к земле, к дому… Также, как и создавал свои книги, он радел за преображение хутора Пухляковский. Дорога, музыкальная школа, картинная галерея… Обозначена лишь толика сотворённого Калининым для земляков.

Вполне возможно, что люди стали тянутся к донскому хутору, имея в виду знаменитого писателя, хотя и своему возвеличиванию тот всегда противился. Для него было смертной мукой терпеть официоз и величания. А как же хотелось заезжим отметиться, причас-титься!.. Да и по сию пору хочется. Дом-то калининский – завсегда хлебосолен и открыт для всех.

Калинин выше суетного.

Он сроднился навек с землёй, и здесь, на краю сада, замер ветер его путей-дорог, приметный, может быть, одним посвящённым.

Отсюда ветру, казалось бы, уже некуда идти. Но вдруг качнулась сосновая ветка, другая… И вроде бы чуть приоткрылась задняя калитка в углу сада. Внезапно пошли волнами рослые травы вдоль тропинки вниз, к Дону… Через минуту-другую закачались тальники на острове.

…Розовым утром невесть откуда взявшийся тонконогий жеребёнок заходит в просветлённую воду у дощатых мостков. Пьёт своё отражение. Потом вскидывает голову, и лишние капли срываются блёстками с его губ.

Долго он не устоит на месте, и вот, забрасывая чуть ли не к голове лёгкую четвёрку ног, скачет радостным вихрем вдоль реки. Так и чудится, что за выгнутой шеей распускается на лету будущая солнечная грива.

Это же давнишняя мечта Анатолия Вениаминовича и его дочери Натальи, чтобы при семействе, вместе с иными «братьями меньшими», был свой конь – живая и понятливая душа!

И разве мечта не исполнилась! Ведь уже разлетелись с Пухляковского берега на все стороны света те образы, что созданы вот здесь, в доме, где жила, живёт и будет жить любовь. Потому и притягивает людские души писательское суровое поле этого места над рекой судьбы.

Статья написана с использованием открытых источников из Интернета (К печати подготовила М. ДОРОШЕНКО)