Усть-Донецкий информационно-тематический портал
Усть-Донецкий информационно-тематический портал

АНАТОЛИЙ КАЛИНИН. АВТОБИОГРАФИЯ

Давно известно, что наиболее объективной автобиографией писателя являются его книги, со страниц которых личность автора, даже если им не написано о себе ни строки, выступает независимой от его самооценки.

Родился я 22 августа 1916 года в станице Каменской и совсем не помню того времени, когда отец с матерью учительствовали поблизости от нее в хуторе Березовке. Но черты и факты последующей жизни в слободе Тарасовской, в городе Миллерово с годами начинают всплывать в памяти все более четко. Лишь недавно, проезжая по пути с Нижнего на Верхний Дон через Березовку, узнал я и запомнившуюся по семейной фотографии школу, при которой жила наша семья. Из рассказов отца и матери знаю, что в то время не раз выступал в здании Березовской школы перед казаками своей артбатареи Федор Подтелков, будущий первый председатель Донсовнаркома. Во время одной из таких сходок два офицера намеревались застрелить его, но казаки обезоружили их.

Как-то особенно дорого было узнать, что и теперь еще в Березовской школе учатся дети. Правда, по летнему времени она была закрыта на замок, лишь заглянув в окна, можно было увидеть только что побеленные стены, покрашенные полы ─ к новому учебному году. Знакомая картина ─ потому что и в других местах мы всегда жили при  школах.

Из примет более позднего детства остались в памяти пожары и колокола, Четыре врезанных заревом в ночное небо крыла ветряка за Тарасовской и тягучий набат, возвещающий об очередном налете белой банды. У двора стоит волревкомовская тачанка, отец надевает свою черную кожаную куртку. Горели подожженные бандитами хутора, горел барак с тифозными и ранеными. Размещался лазарет для тифознобольных и в школе. Отец остриг детей под нулевку, но это не помогло: вся семья переболела сыпным тифом,

И еще ─ зарево другого пожара, но уже над Миллерово, куда мы переехали в 1924 году. К арбе, на которой перевозили в город домашние пожитки, привязан7а была на налыгач корова, и помню, как с сестрой Любой мы голосили вслед за матерью, когда по пути она продала кому-то корову за двенадцать рублей ─ в городе ее держать было негде. А то, что корова спасла нас в том голодном году, когда мать ходила на менку на хутора, а в доме пекли хлеб из темной муки, смешанной с лебедой, мы помнили хорошо.

Миллеровский элеватор, краса и гордость нашего городка, горел долго, и вместе с мазутно-черным дымом долго расстилался над степью колокольный набат.  Вероятно для той, детской, поры впечатление было не менее сильное, чем сплошные зарева оставляемых и вновь отбиваемых нами у врага городов под набат фугасных разрывов и пушечных залпов в годы  Великой Отечественной Войны. Но между этими ранними и поздними заревами-набатами еще должно было уместиться полжизни.

И, очевидно, освещенные теми, первыми, заревами из тумана со времене6м давности все отчетливее выступают лица, встречи. В доме у нас ─ и в Тарасовской, и в Миллерово, а позднее в Новочеркасске, где жили мы с 1930 года, всегда было полно приезжавших из окрестных хуторов и станиц учителей и учительниц с привычными донскими фамилиями: Беседины, Топилины, Ступаковы, Мироновы, Гончаровы. Время было суровое, но они, как съедутся, так и поют казачьи песни. Отцу, может быть, в наследство от его отца, который долго служил певчим в Новочеркасском казачьем хоре, достался хороший голос, и когда они спрягались с матерью, тоже певуньей, все другие умолкали.

Если то, что принято называть творчеством, начинается с поисков созвучия музыки жизни с музыкой слова, то где же еще впервые и можно было вслушаться в это созвучие, если не в народной песне. «Конь боевой с походным вьюком», «Поехал казак на чужбину далеку», «Ехали казаки со службы домой», «Из-за леса, леса копий и мечей»… ─ еще десятки, если не сотни донских песен знали отец с матерью. Но постепенно в мое детство входили и другие песни: вместе с красноармейцами, с которыми мать занималась в кружках ликбеза.

А в 1928─1930 годах участникам синеблузных «живых газет» приходилось и самим сочинять песни, столь же пылкие, сколь и наивные. Но стоит ли теперь наотрез отказываться, что это тоже могло приучить вслушиваться в слово.

Входили в жизнь стихи Маяковского ─ и тоже, очевидно, больше всего этим созвучием музыки слова музыке времени. И я не помню, чтобы тогда сколько-нибудь чужеродным показалось это только что прочитанному «Евгению Онегину» и Некрасову, которого впервые открывал нам в Миллеровской школе наш преподаватель русского языка и литературы Алексей Иванович Белоусов, или «Казакам» Льва Толстого. Немного позже прочитаны были «Мартин Иден», «Овод».  в тринадцатилетнем возрасте ─ и первый том «Тихого Дона».

Не одно и то же впервые прочесть «Тихий Дон» в тринадцать-четырнадцать лет или перечитывать его в тридцать, в сорок и в пятьдесят. Но мне уже приходилось писать, что непреходящая юность образов, созданных воображением художника, и есть удел истинного таланта.

А вскоре, уже в Новочеркасск, приходит «Роман-газета» с «Поднятой целиной». В тот самый Новочеркасск, который прежде назывался центром казачьей Вандеи и который теперь стал одним из центров коллективизации в казачьей степи. В бывшем атаманском дворце помещается штаб этой коллективизации ─ райком партии. И секретарь райкома А.Т. Васильев в своей кубанке, в кожанке, своим смуглым скуластым лицом вдруг может напомнить то Давыдова, то Нагульного. А редакция Новочеркасской газеты «Знамя коммуны» то и дело командирует своего самого юного сотрудника, еще «пионер-комсомольца» с красным галстуком, с кимовским значком, в окрестные станицы Грушевскую, Бессергеневскую, Старочеркасскую, на хутора Мишкин, Каныгин… И потом, уже в 1933 году, редакция Отрадненской районной газеты «Красное знамя» посылает его в кубанские станицы Преградную, Попутную, Надежную, Спокойную, в которых спокойствием и не пахло. Бушует казачья степь. А вокруг по горизонтам ее стоят курганы. Так почему же, взявшись не за что-нибудь иное, а сразу за роман, так прямо и не назвать его ─ «Курганы»? Нет, даже «Лазоревые курганы», но все же от слова «лазоревые», хоть и жаль, приходится отказаться. Надо было бы отказаться и вообще от этого желания написать роман, потому что пишется он, что называется, под гипнозом «Поднятой целины». Но и сил отказаться уже нет. К тому же А.С. Серафимович, к которому посылают на рецензию рукопись романа из литконсультации издательства «Молодая гвардия», приглашает двадцатилетнего автора его, приехавшего в Москву, к себе домой и, с жадностью всматриваясь в его ску4ластое лицо, не только подписывает ему на память «Железный поток», но и вручает написанный химическим карандашом отзыв о романе, хотя и с критическими упреками, но в общем-то, как говорится, положительный. Надо было бы больше вчитываться в критические замечания на полях своего явно подражательного романа и, может быть, поступить с ним так, как в свое время поступил с рукописью своего В. Овечкин, который, как он рассказывал мне, услышав от товарищей похвалу: «Как у Шолохова», тут же и сжег роман. Но «Курганы» я не сжег, перед самой войной роман вышел в Ростове. Там и многие ситуации и языковая оснастка были с чужого плеча. Не могла, конечно, не сказаться и жизнь с детства среди тех же самых людей, в той же самой языковой стихии. Должно быть, на этом в первую очередь и задержался взор А.С. Серафимовича, и захотел под завалом чужого увидеть пусть еще совсем небольшое, но свое…

Уже много времени спустя, когда в конце 1944 года в «Новом мире» напечатан был мой второй роман, на этот раз о казаках на войне, ─ «На юге», М.А. Шолохов в Ростове, в гостинице «Северная», спросил у меня: «А почему мне не показал?», больше не добавив ни слова. Но это потом значило для меня не меньше, чем обнадеживающая «путевка» А.С. Серафимовича. Останавливаюсь на этом подробно потому, что с тех пор и уверовал, что удар колокола предостерегающего не менее, если не более важен, чем колокола обнадеживающего. И тот, кто в раннее время остался глух к нему, может остаться глухим на всю жизнь.

На этом хотелось бы и закончить разговор о себе, предоставив читателю самому сделать выводы из того, что написано мной позднее. Скажу только, что без моих военно-корреспондентских встреч с Пятым Донским кавалерийским корпусом, пожалуй, так и не дерзнул бы принять решение поселиться после войны среди тех же казаков в хуторе Пухляковском, где живу с 1946 года. Здесь написаны очерки «Неумирающие корни», «На среднем уровне», «Лунные ночи», романы и повести «Суровое поле», «Гремите, колокола!», «Эхо войны», «Цыган», «Возврата нет», книга «Время «Тихого Дона». Из Пухляковского лишь однажды на долгий срок, почти на год, отлучался в станицу Цимлянскую, на Цимлянскую стройку, после чего была написана первая часть «Запретной зоны», романа, к которому еще должен вернуться. Не думаю, чтобы не попытался написать еще что-нибудь и на темы, связанные с Великой Отечественной войной, на фронтах которой пробыл с 1941 по 1945 годы. Не должно бы это пройти бесследно. Как и нынешняя жизнь на берегу Дона среди все тех же ─ и все время меняющихся ─ казаков: виноградарей, рыбаков, агрономов, партийных работников, других моих земляков.


Защити себя и родных от коронавируса и гриппа


Увидели что-то интересное в посёлке или в районе? Присылайте информацию, фото или видео на почту редакции газеты smi-udonet [собака] rambler [точка] ru, в наши группы «ВКонтакте», «Одноклассники».



Правительство Ростовской области

banner

Опрос населения

опрос населения

Здесь может быть Ваша реклама
Версия для слабовидящих

Всероссийская перепись населения 2021

Всероссийская перепись населения 2021

Радио Шансон 103,9FM

Радио Шансон в Усть-Донецком

Пенсионерам на заметку

пенсионный фонд в усть-донецке

Здесь может быть Ваша реклама

146

147

148

149

© 2021 Усть-Донецкий район. Все права защищены.
Этот сайт защищён фаерволом RSFirewall! для Joomla!